Анализ произведения уездный лекарь тургенев. Иван тургенев - уездный лекарь

Она – молодая красивая и скромная девушка по имени Александра, дочь небогатого писателя. Получила хорошее воспитание и образование, но живет в глуши с матерью и двумя сестрами. Все достояние – маленький домик, книги, да несколько крестьянских семей. С соседями не общаются «оттого, что «мелкие им не под стать приходились, а с богатыми гордость запрещала знаться». Рассказ входит в цикл «Записки охотника». Здесь, рассказывая сложные истории человеческих отношений, автор поднимает темы уважения к себе и людям, доверия и ненависти, любви и смерти…И многие другие. В рассказе «Уездный лекарь» рассмотрены темы самооценки, взаимоотношений мужчины и женщины и….

Итак, встретились двое. Он – молодой врач. Небольшого роста, неприметной внешности, застенчивый и не уверенный в себе. Да имя крестьянское – Трифон Иванович, гордости не добавляет. Учился, видимо, не очень старательно – латынь скоро была почти забыта, интерес к работе пропал и начались обычные серые будни. Беготня по вызовам, невеликая практика, небольшие заработки…По вечерам рутина скрашивалась игрой в карты с соседями. А тут вдруг – вызов к пациенту. Вроде и ехать не хочется, распутица и время вечернее. Но долг врача не забыт и заставляет ехать. Добирались долго, по плохой дороге, устали. Но тут он увидел пациентку, и усталость была забыта.

Основным занятием были прогулки, рукоделие, да чтение романов. Восторженное и чувствительное существо в глуши и уединении – лучший объект для мечтаний и грез. И вдруг – болезнь.

И вот они встретились. Казалось бы, самая банальная ситуация – встреча пациентки с врачом. Красота девушки, ее страстная мольба о спасении тронули врача, и он решил остаться на несколько дней. Он менял лекарства, развлекал пациентку, ухаживал за ней. Но болезнь не уступала. Александре становилось хуже. Самооценка врача, и так низкая, падала все больше, растерянность и невозможность у кого-то спросить совета привели к тому, что из памяти пропали и последние знания. «Так тебе и кажется, что позабыл ты все, что знал…Право слово, иногда рецептурную книгу наобум раскроешь: авось, думаешь, судьба… А человек меж тем умирает.» И постепенно Трифон превращался из врача – специалиста в лекаря, надеющегося только на чудо. И вот однажды Александра спросила о вероятности смерти, а ответить он не сумел. Мялся, бормотал что-то о божьей милости. А она призналась в любви – «если я умру, то уже не стыдно и не страшно». Трифон, конечно, понимал, что это не любовь, а отчаяние. «Жутко умирать в двадцать пять лет никого не любивши, вот она за меня и ухватилась». Но мужества, уверенности в себе у него не хватило даже для ого, чтобы успокоить больную. Услышав признание в любви лекарь малодушно сбежал. На другой день девушка скончалась.

В жизни Трифона почти ничего не изменилось. Не стал он усиленно изучать медицину, чтобы стать хорошим врачом и опускался в болото монотонной провинциальной жизни все глубже. В итоге нудные обязанности, злая жена да орущие ребятишки. А радостей немного – двухрублевый выигрыш у соседа в карты, да возможность пожаловаться случайному пациенту на жизненные неприятности. А мог бы стать врачом…

Несколько интересных сочинений

  • Столичное и поместное дворянство в романе Евгений Онегин
  • История донских Казаков уходит в глубину веков. Во времена Ивана Грозного, казаки дрались с крымским ханом, царица Екатерина любила, казаков, они пользовались большими привилегиями

Рассказ Ивана Сергеевича Тургенева "Уездный лекарь" - это история о возвращении осенней порой с полей рассказчика, который вынужден был разместиться в гостинице одного из уездных городов. Причиной этому стала сильная лихорадка. Получив рекомендации от местного лекаря, он принялся их выполнять. Рассказчик был рад интересному собеседнику, оставшемуся на ночь, который передал случай, произошедший во время Великого поста ранней весенней порой.

Однажды за помощью к лекарю через записку обратилась пожилая вдова, дочь которой была тяжело больна. Чувство долго не позволило ему отказаться ехать даже по размытой дороге. Опасным путем он доехал до скромного жилища, покрытого соломой, находящегося в двадцати километрах от города.

Больной оказалась молодая красивая девушка двадцати пяти лет по имени Александра Алексеевна, которая сразу привлекла внимание доктора томным взглядом.

Благодаря лекарствам, через некоторое время девушка пошла на поправку. Беспокойный доктор продолжал ухаживать за больной. Растаявший на дорогах снег затруднял движение лошадей, поэтому лекарства из города доставлялись не в срок. Однажды, когда все легли спать, он решил узнать о состоянии девушки. Застав Александру в бреду, Трифон понял, что болезнь не проходит. Приезжему было уютно в небогатой, но гостеприимной семье, которая, получив в наследство от отца книги, была образованной и порядочной. Проводя немало времени с дочкой помещицы, лекарь начал осознавать, что незаметно жалость к девушке переросла в любовь. Теперь почти все время мужчина проводил в горнице рядом с Александрой, развлекая ее интересными историями. Но с каждым днем его не покидало неприятное чувство, что девушка может умереть. Ее состояние ухудшалось, поэтому доктор распорядился подготовить священника.

В одну из ночей Александра признается лекарю в любви. Ощущая себя самым счастливым человеком, он отвечает ей взаимностью. Но неизвестность и болезнь не дают ему покоя. Он прикладывает все силы, чтобы излечить горячку. Но девушка умирает. Далее Трифон рассказывает о дальнейшей своей судьбе. Он женится на богатой дворянке, но этот брак оказывается не по любви.

Рассказ И. С. Тургенева "Уездный лекарь" учит не упускать свое счастье, вовремя исправлять ошибки, чтобы не сожалеть об этом в будущем. Ведь ничто не сможет заменить семейное счастье, построенное на взаимных чувствах.

Картинка или рисунок Уездный лекарь

Другие пересказы для читательского дневника

  • Краткое содержание Похвала глупости Эразм Роттердамский

    Сатирическое произведение философа Эразма Роттердамского написано в сатирическом ключе и представляет собой монолог Глупости, которая похваляется своими славными делами и талантами.

Однажды осенью, на возвратном пути с отъезжего поля, я простудился и занемог. К счастью, лихорадка застигла меня в уездном городе, в гостинице; я послал за доктором. Через полчаса явился уездный лекарь, человек небольшого роста, худенький и черноволосый. Он прописал мне обычное потогонное, велел приставить горчичник, весьма ловко запустил к себе под обшлаг пятирублевую бумажку, причем, однако, сухо кашлянул и глянул в сторону, и уже совсем было собрался отправиться восвояси, да как-то разговорился и остался. Жар меня томил; я предвидел бессонную ночь и рад был поболтать с добрым человеком. Подали чай. Пустился мой доктор в разговоры. Малый он был неглупый, выражался бойко и довольно забавно. Странные дела случаются на свете: с иным человеком и долго живешь вместе и в дружественных отношениях находишься, а ни разу не заговоришь с ним откровенно, от души; с другим же едва познакомиться успеешь – глядь, либо ты ему, либо он тебе, словно на исповеди, всю подноготную и проболтал. Не знаю, чем я заслужил доверенность моего нового приятеля, – только он, ни с того ни с сего, как говорится, «взял» да и рассказал мне довольно замечательный случай; а я вот и довожу теперь его рассказ до сведения благосклонного читателя. Я постараюсь выражаться словами лекаря.

Иван Сергеевич Тургенев . Автор рассказа «Уездный лекарь». Портрет кисти Репина

– Вы не изволите знать, – начал он расслабленным и дрожащим голосом (таково действие беспримесного березовского табаку), – вы не изволите знать здешнего судью, Мылова, Павла Лукича?.. Не знаете… Ну, все равно. (Он откашлялся и протер глаза.) Вот, изволите видеть, дело было этак, как бы вам сказать – не солгать, в Великий пост, в самую ростепель. Сижу я у него, у нашего судьи, и играю в преферанс. Судья у нас хороший человек и в преферанс играть охотник. Вдруг (мой лекарь часто употреблял слово: вдруг) говорят мне: человек ваш вас спрашивает. Я говорю: что ему надобно? Говорят, записку принес, – должно быть, от больного. Подай, говорю, записку. Так и есть: от больного… Ну, хорошо, – это, понимаете, наш хлеб… Да вот в чем дело: пишет ко мне помещица, вдова; говорит, дескать, дочь умирает, приезжайте, ради самого Господа Бога нашего, и лошади, дескать, за вами присланы. Ну, это еще все ничего… Да, живет-то она в двадцати верстах от города, а ночь на дворе, и дороги такие, что фа! Да и сама беднеющая, больше двух целковых ожидать тоже нельзя, и то еще сумнительно, а разве холстом придется попользоваться да крупицами какими-нибудь. Однако долг, вы понимаете, прежде всего: человек умирает. Передаю вдруг карты непременному члену Каллиопину и отправляюсь домой. Гляжу: стоит тележчонка перед крыльцом; лошади крестьянские – пузатые-препузатые, шерсть на них – войлоко настоящее, и кучер, ради уваженья, без шапки сидит. Ну, думаю, видно, брат, господа-то твои не на золоте едят… Вы изволите смеяться, а я вам скажу: наш брат, бедный человек, все в соображенье принимай… Коли кучер сидит князем, да шапки не ломает, да еще посмеивается из-под бороды, да кнутиком шевелит – смело бей на две депозитки! А тут, вижу, дело-то не тем пахнет. Однако, думаю, делать нечего: долг прежде всего. Захватываю самонужнейшие лекарства и отправляюсь. Поверите ли, едва дотащился. Дорога адская: ручьи, снег, грязь, водомоины, а там вдруг плотину прорвало – беда! Однако приезжаю. Домик маленький, соломой крыт. В окнах свет: знать, ждут. Вхожу. Навстречу мне старушка почтенная такая, в чепце. «Спасите, – говорит, – умирает». Я говорю: «Не извольте беспокоиться… Где больная?» – «Вот сюда пожалуйте». Смотрю: комнатка чистенькая, а углу лампада, на постеле девица лет двадцати, в беспамятстве. Жаром от нее так и пышет, дышит тяжело – горячка. Тут же другие две девицы, сестры, – перепуганы, в слезах. «Вот, говорят, вчера была совершенно здорова и кушала с аппетитом; поутру сегодня жаловалась на голову, а к вечеру вдруг вот в каком положении…» Я опять-таки говорю: «Не извольте беспокоиться», – докторская, знаете, обязанность, – и приступил. Кровь ей пустил, горчичники поставить велел, микстурку прописал. Между тем я гляжу на нее, гляжу, знаете, – ну, ей-Богу, не видал еще такого лица… красавица, одним словом! Жалость меня так и разбирает. Черты такие приятные, глаза… Вот, слава Богу, успокоилась; пот выступил, словно опомнилась; кругом поглядела, улыбнулась, рукой по лицу провела… Сестры к ней нагнулись, спрашивают: «Что с тобою?» – «Ничего», – говорит, да и отворотилась… Гляжу – заснула. Ну, говорю, теперь следует больную в покое оставить. Вот мы все на цыпочках и вышли вон; горничная одна осталась на всякий случай. А в гостиной уж самовар на столе, и ямайский тут же стоит: в нашем деле без этого нельзя. Подали мне чай, просят остаться ночевать… Я согласился: куда теперь ехать! Старушка все охает. «Чего вы? – говорю. – Будет жива, не извольте беспокоиться, а лучше отдохните-ка сами: второй час». – «Да вы меня прикажете разбудить, коли что случится?» – «Прикажу, прикажу». Старушка отправилась, и девицы также пошли к себе в комнату; мне постель в гостиной постлали. Вот я лег, – только не могу заснуть, – что за чудеса! Уж на что, кажется, намучился. Все моя больная у меня с ума нейдет. Наконец не вытерпел, вдруг встал; думаю, пойду посмотрю, что делает пациент? А спальня-то ее с гостиной рядом. Ну, встал, растворил тихонько дверь, а сердце так и бьется. Гляжу: горничная спит, рот раскрыла и храпит даже, бестия! а больная лицом ко мне лежит и руки разметала, бедняжка! Я подошел… Как она вдруг раскроет глаза и уставится на меня!.. «Кто это? кто это?» Я сконфузился. «Не пугайтесь, – говорю, – сударыня: я доктор, пришел посмотреть, как вы себя чувствуете». – «Вы доктор?» – «Доктор, доктор… Матушка ваша за мною в город посылали; мы вам кровь пустили, сударыня; теперь извольте почивать, а дня этак через два мы вас, даст Бог, на ноги поставим». – «Ах, да, да, доктор, не дайте мне умереть… пожалуйста, пожалуйста». – «Что вы это, Бог с вами!» А у ней опять жар, думаю я про себя; пощупал пульс: точно, жар. Она посмотрела на меня – да как возьмет меня вдруг за руку. «Я вам скажу, почему мне не хочется умереть, я вам скажу, я вам скажу… теперь мы одни; только вы, пожалуйста, никому… послушайте…» Я нагнулся; придвинула она губы к самому моему уху, волосами щеку мою трогает, – признаюсь, у меня самого кругом пошла голова, – и начала шептать… Ничего не понимаю… Ах, да это она бредит… Шептала, шептала, да так проворно и словно не по-русски кончила, вздрогнула, уронила голову на подушку и пальцем мне погрозилась. «Смотрите же, доктор, никому…» Кое-как я ее успокоил, дал ей напиться, разбудил горничную и вышел.

Тут лекарь опять с ожесточеньем понюхал табаку и на мгновение оцепенел.

– Однако, – продолжал он, – на другой день больной, в противность моим ожиданиям, не полегчило. Я подумал, подумал и вдруг решился остаться, хотя меня другие пациенты ожидали… А вы знаете, этим неглижировать нельзя: практика от этого страдает. Но, во-первых, больная действительно находилась в отчаянии; а во-вторых, надо правду сказать, я сам чувствовал сильное к ней расположение. Притом же и все семейство мне нравилось. Люди они были хоть и неимущие, но образованные, можно сказать, на редкость… Отец-то у них был человек ученый, сочинитель; умер, конечно, в бедности, но воспитание детям успел сообщить отличное; книг тоже много оставил. Потому ли, что хлопотал-то я усердно около больной, по другим ли каким-либо причинам, только меня, смею сказать, полюбили в доме, как родного… Между тем распутица сделалась страшная: все сообщения, так сказать, прекратились совершенно; даже лекарство с трудом из города доставлялось… Больная не поправлялась… День за день, день за день… Но вот-с… тут-с… (Лекарь помолчал.) Право, не знаю, как бы вам изложить-с… (Он снова понюхал табаку, крякнул и хлебнул глоток чаю.) Скажу вам без обиняков, больная моя… как бы это того… ну, полюбила, что ли, меня… или нет, не то чтобы полюбила… а впрочем… право, как это, того-с… (Лекарь потупился и покраснел.)

– Нет, – продолжал он с живостью, – какое полюбила! Надо себе наконец цену знать. Девица она была образованная, умная, начитанная, а я даже латынь-то свою позабыл, можно сказать, совершенно. Насчет фигуры (лекарь с улыбкой взглянул на себя) также, кажется, нечем хвастаться. Но дураком Господь Бог тоже меня не уродил: я белое черным не назову; я кое-что тоже смекаю. Я, например, очень хорошо понял, что Александра Андреевна – ее Александрой Андреевной звали – не любовь ко мне почувствовала, а дружеское, так сказать, расположение, уважение, что ли. Хотя она сама, может быть, в этом отношении ошибалась, да ведь положение ее было какое, вы сами рассудите… Впрочем, – прибавил лекарь, который все эти отрывистые речи произнес, не переводя духа и с явным замешательством, – я, кажется, немного зарапортовался… Этак вы ничего не поймете… а вот, позвольте, я вам все по порядку расскажу.

– Так, так-то-с. Моей больной все хуже становилось, хуже, хуже. Вы не медик, милостивый государь; вы понять не можете, что происходит в душе нашего брата, особенно на первых порах, когда он начинает догадываться, что болезнь-то его одолевает. Куда денется самоуверенность! Оробеешь вдруг так, что и сказать нельзя. Так тебе и кажется, что и позабыл-то ты все, что знал, и что больной-то тебе больше не доверяет, и что другие уже начинают замечать, что ты потерялся, и неохотно симптомы тебе сообщают, исподлобья глядят, шепчутся… э, скверно! Ведь есть же лекарство, думаешь, против этой болезни, стоит только найти. Вот не оно ли? Попробуешь – нет, не оно! Не даешь времени лекарству как следует подействовать… то за то хватишься, то за то. Возьмешь, бывало, рецептурную книгу… ведь тут оно, думаешь, тут! Право слово, иногда наобум раскроешь: авось, думаешь, судьба… А человек меж тем умирает; а другой бы его лекарь спас. Консилиум, говоришь, нужен; я на себя ответственности не беру. А уж каким дураком в таких случаях глядишь! Ну, со временем обтерпишься, ничего. Умер человек – не твоя вина: ты по правилам поступал. А то вот что еще мучительно бывает: видишь доверие к тебе слепое, а сам чувствуешь, что не в состоянии помочь. Вот именно такое доверие все семейство Александры Андреевны ко мне возымело: и думать позабыли, что у них дочь в опасности. Я их тоже, с своей стороны, уверяю, что ничего, дескать, а у самого душа в пятки уходит. К довершению несчастия, такая подошла распутица, что за лекарством по целым дням, бывало, кучер ездит. А я из комнаты больной не выхожу, оторваться не могу, разные, знаете, смешные анекдотцы рассказываю, в карты с ней играю. Ночи просиживаю. Старушка меня со слезами благодарит; а я про себя думаю: «Не стою я твоей благодарности». Признаюсь вам откровенно – теперь не для чего скрываться – влюбился я в мою больную. И Александра Андреевна ко мне привязалась: никого, бывало, к себе в комнату, кроме меня, не пускает. Начнет со мной разговаривать, – расспрашивает меня, где я учился, как живу, кто мои родные, к кому я езжу? И чувствую я, что не след ей разговаривать; а запретить ей, решительно этак, знаете, запретить – не могу. Схвачу, бывало, себя за голову: «Что ты делаешь, разбойник?.». А то возьмет меня за руку и держит, глядит на меня, долго, долго глядит, отвернется, вздохнет и скажет: «Какой вы добрый!» Руки у ней такие горячие, глаза большие, томные. «Да, – говорит, – вы добрый, вы хороший человек, вы не то, что наши соседи… нет, вы не такой, вы не такой… Как это я до сих пор вас не знала!» – «Александра Андреевна, успокойтесь, – говорю… – я, поверьте, чувствую, я не знаю, чем заслужил… только вы успокойтесь, ради Бога, успокойтесь… все хорошо будет, выбудете здоровы». А между тем, должен я вам сказать, – прибавил лекарь, нагнувшись вперед и подняв кверху брови, – что с соседями они мало водились оттого, что мелкие им не под стать приходились, а с богатыми гордость запрещала знаться. Я вам говорю: чрезвычайно образованное было семейство, – так мне, знаете, и лестно было. Из одних моих рук лекарство принимала… приподнимется, бедняжка, с моею помощью примет и взглянет на меня… сердце у меня так и покатится. А между тем ей все хуже становилось, все хуже: умрет, думаю, непременно умрет. Поверите ли, хоть самому в гроб ложиться; а тут мать, сестры наблюдают, в глаза мне смотрят… и доверие проходит. «Что? Как?» – «Ничего-с, ничего-с!» А какое ничего-с, ум мешается. Вот-с, сижу я однажды ночью, один опять, возле больной. Девка тут тоже сидит и храпит во всю ивановскую… Ну, с несчастной девки взыскать нельзя: затормошилась и она. Александра-то Андреевна весьма нехорошо себя весь вечер чувствовала; жар ее замучил. До самой полуночи все металась; наконец словно заснула; по крайней мере, не шевелится, лежит. Лампада в углу перед образом горит. Я сижу, знаете, потупился, дремлю тоже. Вдруг, словно меня кто под бок толкнул, обернулся я… Господи, Боже мой! Александра Андреевна во все глаза на меня глядит… губы раскрыты, щеки так и горят. «Что с вами?» – «Доктор, ведь я умру?» – «Помилуй Бог!» – «Нет, доктор, нет, пожалуйста, не говорите мне, что я буду жива… не говорите… если б вы знали… послушайте, ради Бога не скрывайте от меня моего положения! – А сама так скоро дышит. – Если я буду знать наверное, что я умереть должна… я вам тогда все скажу, все!» – «Александра Андреевна, помилуйте!» – «Послушайте, ведь я не спала нисколько, я давно на вас гляжу… ради Бога… я вам верю, вы человек добрый, вы честный человек, заклинаю вас всем, что есть святого на свете, – скажите мне правду! Если б вы знали, как это для меня важно… Доктор, ради Бога скажите, я в опасности?» – «Что я вам скажу, Александра Андреевна, помилуйте!» – «Ради Бога, умоляю вас!» – «Не могу скрыть от вас, Александра Андреевна, – вы точно в опасности, но Бог милостив…» – «Я умру, я умру…» И она словно обрадовалась, лицо такое веселое стало; я испугался. «Да не бойтесь, не бойтесь, меня смерть нисколько не стращает». Она вдруг приподнялась и оперлась на локоть. «Теперь… ну, теперь я могу вам сказать, что я благодарна вам от всей души, что вы добрый, хороший человек, что я вас люблю…» Я гляжу на нее, как шальной; жутко мне, знаете… «Слышите ли, я люблю вас…» – «Александра Андреевна, чем же я заслужил!» – «Нет, нет, вы меня не понимаете… ты меня не понимаешь…» И вдруг она протянула руки, схватила меня за голову и поцеловала… Поверите ли, я чуть-чуть не закричал… бросился на колени и голову в подушки спрятал. Она молчит; пальцы ее у меня на волосах дрожат; слышу: плачет. Я начал ее утешать, уверять… я уж, право, не знаю, что я такое ей говорил. «Девку, – говорю, – разбудите, Александра Андреевна… благодарю вас… верьте… успокойтесь». – «Да полно же, полно, – твердила она. – Бог с ними со всеми; ну, проснутся, ну, придут – все равно: ведь умру же я… Да и ты чего робеешь, чего боишься? Подними голову… Или вы, может быть, меня не любите, может быть, я обманулась… в таком случае извините меня». – «Александра Андреевна, что вы говорите?.. я люблю вас, Александра Андреевна». Она взглянула мне прямо в глаза, раскрыла руки. «Так обними же меня…» Скажу вам откровенно: я не понимаю, как я в ту ночь с ума не сошел. Чувствую я, что больная моя себя губит; вижу, что не совсем она в памяти; понимаю также и то, что не почитай она себя при смерти, – не подумала бы она обо мне; а то ведь, как хотите, жутко умирать в двадцать пять лет, никого не любивши: ведь вот что ее мучило, вот отчего она, с отчаянья, хоть за меня ухватилась, понимаете теперь? Ну не выпускает она меня из своих рук. «Пощадите меня, Александра Андреевна, да и себя пощадите, говорю». – «К чему, – говорит, – чего жалеть? Ведь должна же я умереть…» Это она беспрестанно повторяла. «Вот если бы я знала, что я в живых останусь и опять в порядочные барышни попаду, мне бы стыдно было, точно стыдно… а то что?» – «Да кто вам сказал, что вы умрете?» – «Э, нет, полно, ты меня не обманешь, ты лгать не умеешь, посмотри на себя». – «Вы будете живы, Александра Андреевна, я вас вылечу; мы испросим у вашей матушки благословение… мы соединимся узами, мы будем счастливы». – «Нет, нет, я с вас слово взяла, я должна умереть… ты мне обещал… ты мне сказал…» Горько было мне, по многим причинам горько. И посудите, вот какие иногда приключаются вещицы: кажется, ничего, а больно. Вздумалось ей спросить меня, как мое имя, то есть не фамилия, а имя. Надо же несчастье такое, что меня Трифоном зовут. Да-с, да-с; Трифоном, Трифоном Иванычем. В доме-то меня все доктором звали. Я, делать нечего, говорю: «Трифон, сударыня». Она прищурилась, покачала головой и прошептала что-то по-французски, – ох, да недоброе что-то, – и засмеялась потом, нехорошо тоже. Вот этак-то я почти всю ночь провел с ней. Поутру вышел, словно угорелый; вошел к ней опять в комнату уже днем, после чаю. Боже мой, Боже мой! Узнать ее нельзя: краше в гроб кладут. Честью вам клянусь, не понимаю теперь, не понимаю решительно, как я эту пытку выдержал. Три дня, три ночи еще проскрыпела моя больная… и какие ночи! Что она мне говорила!.. А в последнюю-то ночь, вообразите вы себе, – сижу я подле нее и уж об одном Бога прошу: прибери, дескать, ее поскорей, да и меня тут же… Вдруг старушка мать – шасть в комнату… Уж я ей накануне сказал, матери-то, что мало, дескать, надежды, плохо, и священника не худо бы. Больная, как увидела мать, и говорит: «Ну вот, хорошо, что пришла… посмотри-ка на нас, мы друг друга любим, мы друг другу слово дали». – «Что это она, доктор, что она?» Я помертвел. «Бредит-с, – говорю, – жар…» А она-то: «Полно, полно, ты мне сейчас совсем другое говорил, и кольцо от меня принял… что притворяешься? Мать моя добрая, она простит, она поймет, а я умираю – мне не к чему лгать; дай мне руку…» Я вскочил и вон выбежал. Старушка, разумеется, догадалась.

– Не стану я вас, однако, долее томить, да и мне самому, признаться, тяжело все это припоминать. Моя больная на другой же день скончалась. Царство ей небесное (прибавил лекарь скороговоркой и со вздохом)! Перед смертью попросила она своих выйти и меня наедине с ней оставить. «Простите меня, – говорит, – я, может быть, виновата перед вами… болезнь… но, поверьте, я никого не любила более вас… не забывайте же меня… берегите мое кольцо…»

Лекарь отвернулся; я взял его за руку.

– Эх! – сказал он. – Давайте-ка о чем-нибудь другом говорить, или не хотите ли в преферансик по маленькой? Нашему брату, знаете ли, не след таким возвышенным чувствованиям предаваться. Наш брат думай об одном: как бы дети не пищали да жена не бранилась. Ведь я с тех пор в законный, как говорится, брак вступить успел… Как же… Купеческую дочь взял: семь тысяч приданого. Зовут ее Акулиной; Трифону-то под стать. Баба, должен я вам сказать, злая, да благо спит целый день… А что ж преферанс?

Мы сели в преферанс по копейке. Трифон Иваныч выиграл у меня два рубля с полтиной – и ушел поздно, весьма довольный своей победой.


Явился невысокий, худощавый, темноволосый доктор, звали его Трифон Иванович. Он назначил больному потогонное и горчичники, взял за визит 5 рублей и хотел уже уйти, но завязался разговор, и доктор задержался. Оказавшись неглупым, интересным собеседником, лекарь поведал автору о весьма необычном случае, который с ним произошел.

Как-то во время поста доктор играл в преферанс у местного судьи Павла Лукича Мылова. На дворе была уже ночь, и тут вдруг прислали записку, что в двадцати верстах от города у помещицы умирает дочь, надо срочно ехать, и даже лошадей подали к дому Трифона Ивановича.

Доктор знал, что по внешнему виду кучера легко определить уровень благосостояния пациента и сколько можно заработать. Увидев бедно одетого извозчика, лошадей с шерстью, похожей на войлок, и плохую тележку, он понял, что вызвавшая его семья небогата.

Трифон Иванович убедился в своих предположениях, когда по ужасно грязной дороге, наконец, подъехал к домишке с соломенной крышей.

Больной оказалась красивая девушка лет двадцати.

Две ее сестры со слезами поведали, что вчера у нее был отличный аппетит, а уже сегодня утром внезапно заболела голова, начался жар и горячка. Врач пустил девице кровь, выписал лекарство, поставил горчичники. Больная уснула, а доктора пригласили выпить чай и остаться, так как уже второй час ночи.

На другой день вопреки ожиданиям девушке легче не стало, жар не прекращался, больная бредила. Лекарь остался еще.

Он узнал, что больную зовут Александра Андреевна. Семья девушки ему тоже понравилась. Это были бедные люди, но образованные и приятные. Покойный хозяин являлся ученым, и в доме осталось после него много книг.

Время шло, а пациентке лучше не становилось. Доктор начал всерьез беспокоиться за жизнь девушки. Он видел, что семейство ему доверяет, но помочь был не в силах. Говорил, что Александра поправится, а у самого душа в пятки уходила. Дело усложнялось тем, что началась распутица, и ездить в город за лекарствами стало очень проблематично.

Тем временем Трифон Иванович полюбил свою пациентку, и она хорошо к нему относилась.

Однажды ночью Александра разбудила доктора и стала спрашивать, умрет ли она, просила ничего не скрывать, так как смерть ее не страшит. Затем она призналась, что любит его, стала обнимать и целовать Трифона Ивановича. Он подумал, что девушка чувствует близкую смерть и не хочет умирать в таком молодом возрасте, не полюбив ни разу, вот и ухватилась за доктора.

Три тря и три ночи еще продержалась больная. И все эти ночи она признавался в любви своему доктору. Она даже матери сказала, что они с Трифоном любят друг друга и хотят пожениться, и что лекарь принял от нее обручальное кольцо. Услышав это, Трифон выбежал из комнаты со словами, что у нее жар, да и старушка догадалась, что это следствие болезни.

Перед смертью Александра Андреевна попросила родных оставить ее с доктором наедине, попросила у него прощения и призналась, что никого больше не любила, просила беречь кольцо и помнить ее.

Закончив эту необычную историю, Трифон Иванович сказал, что после он женился на купеческой дочери по имени Акулина. За нее дали семь тысяч приданого, но баба оказалась злой. Одно хорошо, что спит целыми днями.

Обновлено: 2017-11-26

Внимание!
Если Вы заметили ошибку или опечатку, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter .
Тем самым окажете неоценимую пользу проекту и другим читателям.

Спасибо за внимание.

Здесь представлена целостная картина России, освещенная любовным, поэтическим отношением автора к родной земле, раз-мышлениями о настоящем и будущем ее талантливого народа. Тут нет сцен истязаний, но именно обыденные картины крепостни-ческой жизни свидетельствуют об античеловеческой сущности всего общественного строя.

В этом произведении автор не предлагает нам ярких сюжет-ных ходов с активным действием, а большое внимание уделяет портретным характеристикам, манерам, привычкам и вкусам ге-роев. Хотя общий сюжет все же присутствует. Рассказчик совер-шает вояж по России, но география его весьма необширная — это Орловская область. Он встречается по пути с различными типами людей, в результате чего вырисовывается картина рос-сийского быта.

Тургенев придавал большое значение расположению расска-зов в книге. Так появляется не простая подборка тематически од-нородных рассказов, а единое художественное произведение, внутри которого действуют закономерности образной взаимосвя-зи очерков. «Записки охотника» открываются двумя тематически-ми «фразами», каждая из которых включает в себя три рассказа. Сначала даны вариации на тему народного характера — «Хорь и Калиныч», «Ермолай и мельничиха», «Малиновая вода». В сле-дующих трех рассказах развивается тема разоряющегося дворян-ства — «Уездный лекарь», «Мой сосед Радимов», «Однодворец Овсяников». Следующие рассказы: «Льгов», «Бежин луг», «Кась-ян с Красивой Мечи» — снова развивают тему народа, но в них появляются и все более настойчиво звучат мотивы разлагающе-гося вредного влияния крепостного права на души людей, осо-бенно это ощущается в очерке «Льгов».

В рассказах «Бурмистр», «Контора» и «Бирюк» продолжена тема дворянства, однако в резко обновленном варианте. В «Бурмист-ре», например, представлен тип помещика новой формации, здесь же дан образ барского слуги. В «Конторе» даны курьезные итоги перенесения старых дворянских привычек хозяйствования на но-вые формы общественных учреждений и новые типы конторских служителей из крестьян. В очерке «Бирюк» описан странный, загадочный человек, олицетворяющий собой могучие стихийные силы, которые пока неосознанно бродят в душе русского чело-века.

В следующих далее восьми рассказах тематические фразы смешиваются, и происходит своеобразная тематическая диффу-зия. Однако в самом конце цикла элегическая нота двух расска-зов о дворянине Чертопханове сменяется народной темой в очер-ках «Живые мощи» и «Стучит».

В «Записках охотника» изображается провинциальная Россия, но ощущается мертвящее давление тех жизненных сфер, кото-рые тяготеют над русской провинцией и диктуют ей свои условия и законы.

Первый рассказ данного цикла называется «Хорь и Калиныч». Автор-рассказчик знакомится с помещиком Полутыкиным, страст-ным охотником, который приглашает его к себе в имение, где знакомит со своими крестьянами, которых достаточно высоко ценит. Первый персонаж — Хорь, в образе которого заложен оп-ределенный типаж, довольно распространенный в народе. Хорь хорошо был знаком с практической стороной дела, в его поступ-ках и работе просматривается здравый смысл. Он находится в положении крепостного крестьянина, хотя у него есть возмож-ность откупиться от своего барина.

Его приятель Калиныч является полной его противоположно-стью. У него когда-то была жена, а сейчас живет один. Охота ста-ла смыслом его жизни, давая ему возможность контактировать с природой.

Герои по-разному смотрят на жизнь, воспринимают различ-ные ситуации, даже манеры их абсолютно противоположны.

Автор не идеализирует крестьян. Тургенев увидел в народных типажах людей здравого смысла, трагедия которых состоит в том, что они не могут реализовать свои таланты и возможности. Хорь много видел, знал и хорошо понимал психологию людских отно-шений. «Толкуя с Хорем, я в первый раз услышал простую умную речь русского мужика». Но читать Хорь не умел, а Калиныч — умел, но он лишен был здравого смысла. Эти противоположности в реальной жизни не противоречат друг другу, а дополняют и тем самым находят общий язык.

Здесь автор выступил как зрелый мастер народного расска-за, тут определился своеобразный крепостнический пафос всей книги, изображавшей сильные, мужественные, яркие народные характеры, существование которых превращало крепостное право в позор и унижение России, в общественное явление, несовмес-тимое с национальным достоинством русского человека.

В очерке «Хорь и Калиныч» характер помещика Полутыкина набросан лишь легкими штрихами, вскользь сообщается о его пристрастиях к французской кухне, а также упоминается о бар-ской конторе. Но отнюдь не случайной оказывается эта стихия. В очерке «Контора» представлены подобные французские при-страстия в образе помещика Пеночника, а разрушительные по-следствия данной стихии показаны в рассказе «Бурмистр».

В данном произведении беспощадно разоблачаются разруши-тельные экономические последствия так называемой цивилиза-торской деятельности верхов. Их манера хозяйствования подры-вает основы труда крестьянина на земле. В очерке «Два помещи-ка», например, рассказывается о хозяйственной деятельности одного важного петербургского сановника, который решил засе-ять маком все свои поля, «так как он стоит дороже ржи, поэтому сеять его выгоднее».

С деятельностью этого сановника перекликается хозяйствова-ние на земле помещика Пантелея Еремеевича Чертопханова, ко-торый начал перестраивать крестьянские избы по новому плану. Кроме того, приказал всех своих подданных пронумеровать и на-шить каждому на воротнике его номер. В подобных бесчинствах провинциального помещика видны другие поступки всероссий-ского, государственного масштаба. Здесь автор намекает на дея-тельность Аракчеева — организатора крестьянских военных по-селений.

Постепенно в книге развивается художественная мысль о не-лепости векового крепостнического уклада. Например, в расска-зе «Однодворец Овсяников» дана история превращения неграмот-ного французского барабанщика Леженя в учителя музыки, гу-вернера, а затем и в русского дворянина.

В «Записках охотника» есть рассказы, которые тяготеют к са-тире, так как в них звучит антикрепостническая тема. Например, в рассказе «Льгов» говорится о крестьянине по прозвищу Сучок, который за свою жизнь служил у господ кучером, рыболовом, поваром, актером в домашнем театре, буфетчиком Антоном, хотя его настоящее имя было Кузьма. Имея несколько имен и про-звищ, личность оказалась полностью обезличенной.

Разные судьбы, сочетаясь и перекликаясь с другими, участ-вуют в создании монументального образа крепостного ига, кото-рое оказывает губительное влияние на жизнь нации.

Данный образ дополняет и усиливает природа. Через всю кни-гу красной нитью проходит безжизненный пейзаж. В первый раз он появляется в очерке «Хорь и Калиныч», где упоминается об орловской деревне, расположенной рядом с оврагом. В рассказе «Певцы» деревня Колотовка рассечена страшным оврагом прямо по середине улицы. В очерке «Бежин луг» заблудившийся охот-ник испытывает «страшное чувство», попав в лощину, похожую на котел с пологими бокалами. Образ страшного, проклятого людь-ми места неоднократно появляется в повести. Пейзажи подобного рода концентрируют в себе вековые народные беды и невзгоды, связанные с русским крепостничеством.

Данное произведение лишено патриархального благообра-зия, так как в нем затронут всероссийский социальный конф-ликт, а также сталкиваются и спорят друг с другом два наци-ональных образа мира, две России — официальная, мертвя-щая жизнь, и народно-крестьянская, живая и поэтическая. Кро-ме того, все герои тяготеют к двум разным полюсам — мертво-му или живому.

В создании целостного образа живой России активную роль также играет природа. Лучшие герои этого произведения не про-сто изображены на фоне природы, но и выступают как ее про-должение. Таким образом достигается в книге поэтическое ощу-щение взаимной связи всего живого: человека, реки, леса, степи. Душой этого единства является личность автора, слитая с жиз-нью народа, с глубинными пластами русской культуры. Природа тут не является равнодушной к человеку, наоборот, она очень строга в своих отношениях с ним, так как она мстит ему за слиш-ком бесцеремонное и рациональное вторжение в ее тайны, а так-же за чрезмерную смелость и самоуверенность с ней.

Особенность национального характера раскрывается в расска-зе «Смерть», где перечисляются трагические истории о смерти подрядчика Максима, крестьянина, мельника Василя, разночинца-интеллигента Авенира Соколоумова, старушки-помещицы. Но все эти истории объединены одним общим мотивом: перед лицом смерти в русском человеке проявляются сердечные струны. Все русские люди «умирают удивительно», так как в час последне-го испытания они думают не о себе, а о других, о близких людях. В этом заключается источник их мужества и душевной выносливости.

Многое привлекает писателя в русской жизни, но и многое отталкивает. Однако есть в ней одно качество, которое автор ста-вит очень высоко, — это демократизм, дружелюбие, живой та-лант взаимопонимания, который не истребили из народной сре-ды, а только, наоборот, заострили века крепостнического права, суровые испытания русской истории.

Имеется в «Записках охотника» еще один лейтмотив — музы-кальная одаренность русского народа, который впервые заявлен в «Хоре и Калиныче». Калиныч поет, а деловитый Хорь ему под-певает. Песня объединяет в общем настроении даже такие проти-воположные натуры. Песня является тем началом, которое сбли-жает людей в радостях и горестях жизни.

В очерке «Малиновая вода» у персонажей есть общие черты: все они неудачники. И в конце очерка на другом берегу незнако-мый певец затянул унылую песню, которая сближает людей, так как через отдельные судьбы ведет к общерусской судьбе и род-нит тем самым героев между собой.

В рассказе «Касьян с Красивой Мечи» среди полей слышен скорбный напев, который зовет в путь-дорогу, прочь от земли, где царят неправда и зло, в страну обетованную, где все люди живут в довольстве и справедливости.

В такую же страну зовет героев песня Якова из рассказа «Пев-цы». Здесь поэтизируется не только пение Якова, но и та духов-ная связь, которую его песня устанавливает в очень разных по положению и происхождению персонажах. Яков пел, но вместе с ним пели и души людей, окружающих его. Песней живет весь Притынный кабачок.

Но Тургенев является писателем-реалистом, поэтому он пока-жет, как такой порыв сменяется душевной депрессией. Далее сле-дует пьяный вечер, где Яков и весь мир в кабачке становятся совершенно другими.

В сборнике имеются рассказы, проникнутые особым лириз-мом. Например, «Бежин луг» по изяществу резко отличается от других новелл данного цикла. Автор много внимания уделяет здесь стихии природы. Путешественник ближе к вечеру сбился с доро-ги и решил выбрать себе ночлег. Выходит на костер, горящий воз-ле реки, у которого сидят крестьянские ребятишки, пасущие коней. Охотник становится свидетелем их разговора. Он в восторге от тех народных повестей, с которыми он познакомился при этом. Интересен рассказ Кости о Гавриле, слободском плотнике, кото-рый столкнулся с русалкой. Он пошел навстречу ей, но внутрен-няя сила остановила его, он положил крест, после чего она пере-стала смеяться и заплакала, сказав: «Убиваться же тебе до кон-ца дней». Здесь сатанинская сила побеждена крестным знамени-ем, но она способна внедрить в человека печаль. Материал с сайта

Заканчиваются «Записки охотника» очерком «Лес и степь». Здесь нет героев, но есть тонкое лирическое описание природ-ной стихии, красоты природы и бытия человека в ней. Эти две противоположности не теснят, не мешают, а взаимно дополняют друг друга. И лес, и степь вызывают восторг у путешественника, они ему одновременно нравятся. Человек должен тоже гармони-чески вписаться в природу. Очерк проникнут жизнеутвержда-ющим оптимистическим настроением, так как все это важно для здорового существования людей.

Таким образом, центральный конфликт данной книги сложен и глубок. Бесспорно, социальные антагонизмы здесь обрисованы довольно остро. Безусловно, бремя крепостничества ложится в первую очередь на плечи крестьянина, потому что именно ему приходится терпеть физические истязания, голод, нужду и ду-ховные унижения. Однако Тургенев смотрит на крепостное пра-во с более широкой, общенациональной точки зрения, как на яв-ление, мучительное одновременно и для барина, и для мужика. Он резко осуждает жестоких крепостников и сочувствует тем дворянам, которые сами оказались жертвами крепостнического ига. Ведь совсем не случайно пение Якова Турка вызывает из глаз Дикого Барина «тяжелую слезу».

У Тургенева национально русскими чертами наделены не толь-ко крестьяне; русскими по натуре являются и некоторые поме-щики, избежавшие растлевающего влияния крепостного права. Петр Петрович Каратаев не менее русский человек, чем кресть-яне. Национальные черты характера подчеркнуты и в моральном облике Чертопханова. Он помещик, но не крепостник. Такова же Татьяна Борисовна, патриархальная помещица, но в то же время простое существо, с «прямодушным чистым сердцем».

Автор видит живые силы нации как в крестьянской, так и в дворянской среде. Восхищаясь поэтической одаренностью или, наоборот, деловитостью русского человека, писатель приходит к выводу о том, что крепостное право противоречит националь-ному достоинству, и в борьбе с ним должна принять участие вся живая Россия, не только крестьянская, но и дворянская.

План

  1. Тема народного характера и народа.
  2. Тема разоряющегося дворянства.
  3. Мотивы разлагающего влияния крепостного уклада на души людей.
  4. Сюжеты, герои, ситуации.
  5. Основные художественные принципы в изображении на-родного характера и быта: контрастность высокого и буд-ничного, безобразного и прекрасного, силы и бессилия.
  6. Специальные средства художественной выразительности: пейзаж, световая и цветовая гамма.

Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском

На этой странице материал по темам:

  • тема произведения записки охотника
  • характеристика героев малиновая вода
  • тургенев, записки охотника анализ рассказа
  • портретное описание пантелей еремеевич
  • краткое описание записки охотника бурмистр